Культура, ценности и искусство: как смотреть глубже сюжета
Есть книги, картины и спектакли, которые невозможно нормально объяснить пересказом. Формально можно: кто пришёл, кто ушёл, кто кого полюбил, предал, убил или простил. Но в большом искусстве сюжет — только верхний слой. Ниже начинаются вопросы о человеке, культуре, ценностях, страхе, свободе, совести и попытке понять, зачем мы вообще живём так, как живём.
В этом тексте я пробую собрать простую лестницу: сначала — что такое культура и зачем она человеку, потом — почему за культурой всегда стоят ценности, дальше — зачем нужно искусство, и наконец — как смотреть на произведения глубже сюжета. Не как литературовед с указкой, а как обычный человек, который однажды перечитывает знакомую книгу и понимает, что раньше видел в ней только прихожую.
Что такое культура и зачем она человеку
Когда мы говорим «культура», в голове обычно сразу появляется что-то приличное: театр, музей, книга, симфонический оркестр, человек в белой водолазке, который задумчиво смотрит на чёрный квадрат и понимает чуть больше, чем хотелось бы.
Но культура начинается не с музея.
Культура начинается с простого вопроса: как людям жить рядом и не поубивать друг друга в первые же выходные из-за места в очереди.
Если говорить совсем просто, культура — это система правил, привычек, запретов, разрешений и представлений о том, что в данном сообществе считается нормальным. Что можно, чего нельзя, что стыдно, что почётно, что красиво, что грязно, что своё, что чужое, что надо терпеть, а за что уже пора дать по шапке.
Эти правила могут быть записаны в законах, религиозных текстах, школьных уставах и корпоративных кодексах. Но чаще они живут тише: в семейных фразах, в интонациях, в языке, в праздниках, в отношении к старшим, детям, еде, деньгам, телу, смерти, труду и свободе.
Именно поэтому культура есть не только у страны или цивилизации. Своя культура есть у семьи, школы, компании, профессии, дворовой компании, футбольных фанатов, балетной академии, монастыря, армии и чата родителей, где за три сообщения можно понять уровень развития местной политической системы.
Культура склеивает людей в группу.
Она объясняет человеку: ты здесь не просто отдельный организм с аппетитом, страхом, желаниями и внезапной тягой сказать глупость. Ты часть сообщества. А значит, твои действия оцениваются не только по принципу «мне захотелось», но и по принципу «что это значит для других».
В этом смысле культура нужна не для красоты. Она нужна для совместной жизни.
Животному достаточно инстинкта. Человеку инстинкта мало, потому что человек живёт не только в природе, но и среди других людей. Он строит семьи, города, государства, школы, храмы, компании, рынки, традиции, языки, мифы и очереди в поликлинике. И везде ему приходится договариваться: как распределять власть, кому доверять, кого слушать, кого защищать, кого наказывать, что считать добром, а что злом.
Культура как раз и даёт эти ответы. Не всегда правильные. Не всегда гуманные. Не всегда вечные. Но даёт.
Поэтому культура субъективна. Один человек может считать нормой то, что другому кажется дикостью. В одном обществе громко выражать эмоции — естественно. В другом — неприлично. В одном доме ребёнка учат спорить. В другом — молчать при взрослых. В одной компании ошибка — повод разобраться. В другой — повод найти виноватого и принести его к жертвенному принтеру.
Но за всеми этими правилами почти всегда стоят ценности.
Культура отвечает на вопрос «как принято жить». Ценности отвечают на вопрос «почему именно так». Что мы считаем важным? Ради чего ограничиваем себя? Что хотим сохранить? Каким видим человека? Каким хотим видеть будущее?
Если сообщество ценит силу, оно создаёт одну культуру. Если милосердие — другую. Если порядок — третью. Если свободу — четвёртую. Если выгоду любой ценой — пятую, обычно с хорошими презентациями и плохим послевкусием.
Поэтому культуру нельзя понимать только как набор красивых произведений. Культура шире искусства. Искусство появляется уже внутри культуры — как один из способов говорить о её ценностях, спорить с ними, защищать их или переделывать.
Но об этом дальше.
Почему за культурой всегда стоят ценности
В прошлый раз мы остановились на том, что культура нужна человеку не для красоты, а для совместной жизни. Она объясняет, как здесь принято жить: что можно, чего нельзя, что стыдно, что почётно, что своё, что чужое, за что благодарят, а за что выносят из чата родителей без права переписки.
Но сами правила не появляются из воздуха.
За ними почти всегда стоят ценности. То есть представления о том, что для этой группы людей важно, ради чего стоит себя ограничивать, что нужно сохранить, что можно потерять, а что нельзя отдавать ни при каких обстоятельствах.
Если культура отвечает на вопрос «как принято жить», то ценности отвечают на вопрос «почему именно так».
Можно запретить детям перебивать взрослых. Само правило будет культурным. Но за ним могут стоять разные ценности. В одном случае — уважение к старшим и умение слушать. В другом — страх перед авторитетом и привычка подавлять слабого. Внешне правило похоже. Внутри смысл разный.
Можно учить человека не жаловаться. В одной культуре это будет связано со стойкостью, выдержкой и способностью не разваливаться при первой трудности. В другой — с запретом на слабость, где человеку проще умереть в прихожей, чем признаться, что ему тяжело.
Можно воспитывать ребёнка свободным. Можно — послушным. Можно — самостоятельным. Можно — удобным. И во всех случаях взрослые будут говорить, что хотят ему добра. Просто добро у них будет разное.
Вот почему разговор о культуре быстро приводит к разговору о ценностях. Культура — это видимая часть. Ценности — её внутренняя механика.
Если сообщество ценит силу, оно начинает уважать победителей, жёсткость, власть, способность продавить своё. Если ценит милосердие — вокруг него строятся другие правила: помогать слабым, защищать уязвимых, делиться, прощать. Если ценит порядок — важными становятся дисциплина, иерархия, предсказуемость и контроль. Если свободу — личный выбор, право на ошибку, независимость, возможность спорить с большинством.
Ни одна ценность не живёт в одиночестве. В реальной жизни они постоянно сталкиваются.
Свобода сталкивается с безопасностью. Милосердие — со справедливостью. Порядок — с живым человеком, который почему-то не хочет помещаться в таблицу. Семейность — с личной свободой. Успех — с совестью. Красота — с пользой. Честность — с желанием не портить отношения.
Именно в этих столкновениях культура становится интересной. Пока ценности не конфликтуют, всё выглядит довольно спокойно: будь добрым, честным, трудолюбивым, люби ближнего, не воруй, не убивай, ешь суп, надень шапку. Но как только жизнь ставит человека в сложную ситуацию, красивые слова начинают требовать расшифровки.
Что значит быть честным, если правда разрушит другого человека?
Что значит быть милосердным, если виновный должен быть наказан?
Что значит быть свободным, если твоя свобода причиняет боль тем, кто рядом?
Что значит любить, если любовь превращается в власть?
Что значит быть сильным, если сила используется против слабого?
На этом уровне культура уже перестаёт быть набором приличных манер. Она становится способом отвечать на трудные вопросы человеческой жизни.
И тут важно не обманываться. Ценности бывают не только добрыми, светлыми и красиво напечатанными в презентации на последнем слайде. Любая группа людей может поставить в центр почти что угодно: власть, чистоту крови, выгоду, послушание, успех, веру, красоту, порядок, свободу, равенство, превосходство, служение.
А дальше вокруг этого центра начнёт вырастать культура.
Если ценностью становится превосходство одной группы над другой, культура начинает объяснять, почему одни люди «выше», а другие «ниже». Если ценностью становится выгода любой ценой, культура постепенно учит видеть в людях ресурс, рынок, аудиторию, персонал, трафик и другие удобные слова, после которых человека уже можно не замечать. Если ценностью становится милосердие, культура будет снова и снова напоминать, что слабый, больной, бедный и чужой тоже человек.
То есть культура не просто говорит нам, как себя вести. Она незаметно объясняет, каким человеком надо быть.
Именно поэтому спор о ценностях всегда такой болезненный. Люди спорят не о словах. Они спорят о картине мира. О том, кто прав, кто виноват, кого жалеть, кого бояться, кого считать своим, кого чужим, ради чего жить и на что можно закрыть глаза.
А дальше появляется искусство.
Потому что искусство как раз и умеет вытаскивать ценности из привычных формулировок и ставить их перед живым человеком. Не в виде лозунга, закона или родительской фразы «потому что я так сказал», а в виде ситуации, где всё становится сложнее.
На бумаге легко быть честным, милосердным, свободным и сильным одновременно. В жизни эти слова быстро начинают спорить между собой.
И большое искусство показывает этот спор так, что от него уже нельзя отвернуться.
Но об этом дальше.
Зачем нужно искусство
В прошлый раз мы остановились на том, что за культурой всегда стоят ценности. То есть представления о том, что для людей важно, ради чего стоит себя ограничивать, что защищать, что считать добром, злом, силой, слабостью, свободой, долгом и прочими словами, которые в спокойной жизни звучат красиво, а в сложной начинают кусаться.
И вот тут появляется искусство.
Обычно искусство пытаются объяснять через красоту. Картина должна радовать глаз, музыка — ласкать слух, книга — возвышать душу, театр — заставлять человека культурно сидеть в темноте и не шуршать пакетом. Всё это иногда правда. Но только иногда.
Искусство не обязано быть красивым.
Оно может быть тревожным, смешным, неприятным, странным, грубым, неудобным, болезненным. Оно может не украшать жизнь, а портить человеку спокойный вечер. Пришёл в театр отдохнуть, а ушёл с вопросом, почему ты вообще так живёшь. Неприятно, но абонемент уже куплен.
Если культура говорит человеку: «Вот так принято», то искусство спрашивает: «А точно?»
Точно ли это добро? Точно ли это любовь? Точно ли это справедливость? Точно ли этот порядок стоит человеческой жизни? Точно ли эта свобода не превратилась в эгоизм? Точно ли эта вера живая, а не просто удобная форма самоуспокоения? Точно ли ты хороший человек, если всю жизнь аккуратно соблюдал правила и ни разу не подумал, зачем они нужны?
В этом смысле искусство — не просто часть культуры. Оно один из способов, с помощью которых культура разговаривает сама с собой.
Иногда искусство защищает ценности. Напоминает человеку о том, что нельзя предавать, продавать, забывать и отдавать на съедение времени. Иногда, наоборот, спорит с привычными правилами и показывает, что за красивой нормой прячется насилие, страх, лицемерие или просто старая глупость, которую давно пора вынести из дома вместе с советским сервантом.
Искусство умеет делать то, что плохо получается у прямого наставления.
Можно сказать человеку: «Не убий». Он кивнёт. В целом разумно, вопросов нет.
А можно дать ему Раскольникова, который строит теорию о праве на кровь, берёт топор, убивает старуху и потом постепенно понимает, что убил не только её, но и что-то в себе. И тогда заповедь перестаёт быть табличкой на стене. Она становится внутренним опытом.
Можно сказать: «Будь милосердным». А можно показать человека, которому надо простить того, кого простить почти невозможно.
Можно сказать: «Не завидуй». А можно показать, как чужое счастье становится для человека почти личным оскорблением.
Можно сказать: «Будь свободным». А можно показать, как свобода без ответственности превращает человека в животное с хорошим словарным запасом.
Искусство не просто сообщает ценность. Оно помещает ценность в ситуацию.
Вот почему большое произведение редко сводится к морали. Если после книги можно сказать только «автор хотел показать, что надо быть добрым», значит, либо книга слабая, либо пересказчик устал и хочет домой.
Большое искусство не выдаёт готовый ответ как кассовый чек. Оно создаёт пространство, где человек вынужден сам увидеть конфликт. Между любовью и властью. Между свободой и долгом. Между верой и сомнением. Между справедливостью и милосердием. Между личным счастьем и чужой болью.
Поэтому искусство может менять культуру.
Не потому что художник вышел и торжественно объявил: «Сейчас я переделаю человечество, приготовьтесь». Обычно такие заявления лучше сразу проверять на содержание диагноза.
Искусство меняет культуру медленнее и глубже. Оно меняет взгляд. Показывает то, что раньше не замечали. Даёт голос тем, кого не слышали. Делает привычное странным, а странное — понятным. Заставляет человека снова спросить себя: почему я считаю это нормальным? Почему смеюсь здесь? Почему отворачиваюсь там? Почему этого героя осуждаю, а этого оправдываю, хотя они оба не подарок?
Именно поэтому искусство опасно для любой культуры, которая хочет быть неподвижной.
Пока правила не обсуждают, они кажутся естественными. Так принято, и всё. Так было всегда. Деды жили, и ты потерпишь. Но искусство берёт эту привычную норму и показывает её изнутри. Через человека, который страдает, любит, предаёт, верит, врёт себе, пытается спастись или окончательно пропадает.
Культура любит порядок. Искусство приносит в этот порядок живого человека.
А живой человек почти всегда неудобен.
Он не помещается в лозунг. Не совпадает с инструкцией. Не ведёт себя как пример из учебника. Он может быть слабым и великим одновременно. Смешным и страшным. Добрым и жестоким. Верующим и сомневающимся. Умным и совершенно беспомощным перед собственной завистью, страхом или любовью.
Поэтому искусство нужно не для того, чтобы у человека был культурный досуг между работой и ужином.
Оно нужно, чтобы человек мог увидеть себя и свою культуру со стороны. Проверить то, во что он верит. Усомниться в том, что казалось очевидным. Вспомнить то, что давно было вытеснено привычкой. И иногда — стать чуть более человеком, чем был до этого.
Культура отвечает на вопрос: «Как у нас принято жить?»
Ценности отвечают: «Почему именно так?»
Искусство спрашивает: «А что происходит с живым человеком, когда он пытается так жить?»
Дальше начинается самое интересное. Потому что искусство можно воспринимать на разных уровнях. На поверхности мы видим сюжет: кто пришёл, кто ушёл, кто кого полюбил, убил или простил. Но под сюжетом почти всегда лежит ещё несколько этажей.
О них дальше.
Как смотреть на искусство глубже сюжета
Если искусство проверяет культуру на живом человеке, то возникает следующий вопрос: как вообще эту проверку увидеть?
Потому что на поверхности любое произведение можно пересказать довольно просто.
«Преступление и наказание» — студент убил старуху, потом мучился.
«Идиот» — добрый князь приехал в Петербург, всем стало неловко, потом совсем плохо.
«Анна Каренина» — женщина изменила мужу, бросилась под поезд.
«Гамлет» — принц долго думал, все умерли.
В таком пересказе вроде бы всё верно. Но это как сказать, что человек — это мешок с костями, водой и неприятными привычками. Формально не поспоришь, но всё главное куда-то делось.
Большое искусство устроено слоями. Его можно воспринимать на поверхности, а можно спускаться ниже. И чем глубже спускаешься, тем меньше произведение похоже на «историю про кого-то» и тем больше — на разговор о тебе самом, о человеке вообще и о мире, в котором мы пытаемся жить без полной потери лица.
Я бы выделил четыре уровня восприятия искусства.
Первый уровень — событийный.
На этом уровне мы следим за тем, что происходит. Кто пришёл, кто ушёл, кто кого полюбил, предал, убил, спас, не дождался, не простил, не понял или очень вовремя умер, чтобы автору было что писать в третьем томе.
Это самый простой и самый естественный уровень. Мы все начинаем с него. Ребёнок, читая книгу, почти всегда спрашивает: а что было дальше? И это нормальный вопрос. Без событий произведение превращается в туман с претензией на глубину.
На событийном уровне «Преступление и наказание» — это история преступления. Есть бедный студент, старуха-процентщица, топор, следователь, признание и каторга. Можно читать почти как психологический детектив.
Но если остановиться только здесь, Достоевский становится автором довольно нервного криминального сериала, где все говорят длиннее, чем требуют обстоятельства.
Второй уровень — психологический.
Здесь нас начинает интересовать не только что человек сделал, но и почему он так поступил. Какие страхи, желания, обиды, слабости, иллюзии и самообманы им двигали. Где он врёт другим, а где самому себе. Где он действительно любит, а где только красиво называет свою зависимость.
На этом уровне Раскольников уже не просто убийца. Он человек, который хочет проверить собственную теорию и собственное право быть выше других. Ему мало денег. Ему нужно доказать себе, что он не обычный человек, а тот, кому можно переступить через чужую жизнь ради великой цели.
И вот здесь становится неприятнее. Потому что топор у Раскольникова в руках, а желание считать себя особенным узнаётся уже без топора. У кого-то в карьере. У кого-то в любви. У кого-то в споре. У кого-то в комментариях, где человек за пятнадцать секунд становится Наполеоном с аватаркой кота.
Третий уровень — ценностный.
На этом уровне произведение начинает спорить не только о поступках и мотивах, а о том, что вообще считать добром, злом, силой, слабостью, свободой, долгом, любовью, правдой.
Это уже не вопрос «почему герой так сделал». Это вопрос «какая картина мира сделала такой поступок возможным».
В «Преступлении и наказании» главный спор не о том, можно ли убивать старух. Тут вроде бы без дискуссии, хотя история человечества иногда делает вид, что вопрос ещё открыт. Главный спор — имеет ли человек право превратить другого человека в материал для своей идеи.
Если цель великая, можно ли переступить через чужую жизнь?
Если человек кажется вредным, жалким или бесполезным, перестаёт ли он быть человеком?
Если ты умный, сильный, особенный, освобождает ли это тебя от общей нравственной меры?
Вот здесь искусство начинает работать с культурой напрямую. Оно берёт ценность, например человеческую жизнь, свободу, любовь, веру, справедливость, милосердие, и помещает её в ситуацию, где красивого ответа уже недостаточно.
Четвёртый уровень — метафизический.
Это уровень последних вопросов. Зачем всё это? Есть ли над человеком что-то большее? Кто отвечает за зло? Почему страдают невиновные? Можно ли спастись после страшного падения? Что такое душа? Что такое совесть? Почему человек знает, как надо, но всё равно делает наоборот, как будто внутри него живёт маленький отдел саботажа?
На этом уровне «Преступление и наказание» уже не только роман о преступлении, гордости и нравственном законе. Это история о падении и возможности воскресения. О том, может ли человек вернуться к жизни после того, как сам себя из неё вычеркнул.
То же самое можно увидеть в «Идиоте».
На событийном уровне князь Мышкин приезжает в Петербург и оказывается между Настасьей Филипповной, Аглаей, Рогожиным и обществом, которое внешне прилично, а внутри довольно быстро начинает дымиться.
На психологическом уровне мы видим, как люди реагируют на доброту, которую невозможно объяснить выгодой. Кто-то тянется к Мышкину. Кто-то проверяет его. Кто-то мучает. Кто-то хочет присвоить. Кто-то злится, потому что рядом с таким человеком слишком хорошо видно собственную кривизну.
На ценностном уровне роман спрашивает: может ли абсолютная доброта существовать среди людей, привыкших жить через самолюбие, власть, ревность, страх унижения и желание обладать.
А на метафизическом уровне это уже почти евангельский эксперимент. Что будет, если человек с логикой Христа окажется в обычном человеческом обществе? Ответ у Достоевского не слишком утешительный: сначала им восхищаются, потом начинают мучить, потом он становится невозможен.
Эти уровни есть не только в книгах. Их можно видеть в кино, театре, живописи, музыке.
Картина тоже может работать не только на уровне «что изображено». У Шишкина на первом уровне мы видим лес, сосны, тропинку, траву, свет. На втором — начинаем чувствовать внимание художника, его почти физическое присутствие в природе. На третьем — видим отношение к миру, где природа не фон для человека, а самостоятельная величина. А дальше уже можно дойти до почти религиозного ощущения: мир создан не как декорация, а как бесконечно сложная живая реальность, которую человек чаще всего просто не умеет видеть.
Важно, что эти уровни существуют не только в произведении, но и в зрителе.
В 16 лет можно читать «Анну Каренину» как историю запретной любви. В 30 — как роман о семье, выборе, одиночестве, общественном давлении и самообмане. Позже — как огромный разговор Толстого о том, что человеку нужен не просто сильный порыв, а смысл, который выдерживает быт, тело, детей, смерть, работу, веру и каждый новый понедельник.
Произведение может быть тем же самым. Меняется человек, который на него смотрит.
Поэтому перечитывать великие книги бывает опасно. Есть риск обнаружить, что в школе ты читал не роман, а его краткое содержание, просто почему-то на пятистах страницах.
Но это не повод стыдиться. Так и устроено восприятие. Сначала мы видим события. Потом человека. Потом ценности. Потом вопросы, на которые нельзя ответить окончательно, но нельзя и перестать задавать.
Дальше можно брать отдельные книги и смотреть, как это работает внутри них.
Начать, конечно, хочется с Достоевского. Он для таких разборов почти неприлично удобен: как будто человек специально писал романы так, чтобы через полтора века кто-то сидел и раскладывал их по уровням восприятия.
Хотя, подозреваю, он бы посмотрел на нас тяжело и попросил сначала разобраться со своей душой.